Вячеслав Дегтев

7,62

Посвящается Алле Яровицыной

...Часы пробили семь. А ее нет. Неужто обманула? Странно, не похожа она на тех, кто обещает и не держит слова. Во всяком случае, месяц назад не возникло никаких сомнений, когда она обещала быть тут, на перроне, первого августа, в семь вечера; просила ждать ее в оранжевой ветровке ровно через месяц, именно первого, - у них, добавила, уже и билеты заказаны на обратный поезд.

И вот сегодня первое августа, и уже восьмой час, а ее все нет. Наверное, и не будет. Вряд ли она просто опаздывает. Скорее всего, опять не судьба, как и пятнадцать лет назад. Тогда растащило, - похоже, все повторяется.

Первый раз встретились на сборах в Перми. Симпатия возникла с первого взгляда. Два дня они переглядывались, а потом целый вечер танцевали. Был "вечер отдыха", и они танцевали, каждый раз он приглашал только ее, а если объявлялся "белый танец" - она... она сама шла к нему через весь зал. Оба знали: надвигающаяся ночь - будет их ночью. А там, может, и не только ночь... Даже скорее всего - "не только". После танцев к ней подошел Витька Ростовский и во весь голос сказал: "Инга! Ты самая красивая. Я без ума. Разреши проводить, а?.." Все остолбенели. А Витька взял ее за руку и повел. В ее глазах застыл крик: "Ну же?! Ну!" А что - он? Ведь даже и не познакомились. А взгляды... что - взгляды?

И вот месяц назад встретились в поезде. Встреча казалась где-то далеко-далеко в прошлом, словно в другой, чужой жизни, где видел себя как бы со стороны, со спины, в третьем лице, и она, эта встреча, тоже улеглась на той полузабытой полке, в том же темном чулане, где юношеские мечты и честолюбивые грезы, биатлон и соревнования,- там же и "вечер отдыха", - и где не оставалось уже различий между пятнадцатью годами и тридцатью днями, между днем и ночью, между сном и явью. Все стало прошлым, историей, и величины эти, "вечер отдыха" пятнадцать лет и ночь в поезде месяц назад, странным образом сравнялись. И даже столкновение в тамбуре воспринималось сейчас, через тридцать дней, как какое-то давнее событие, а тогда это было настоящее потрясение, - когда они столкнулись глазами, вздрогнули, вскрикнули и улыбнулись друг другу. Они сразу угадали друг друга, и сразу все вспомнили, без усилий. Сошлись, сблизились, и так и остались стоять у окна, и говорили... говорили и не могли наговориться.

Она рассказывала о своей дочери, какие у той зеленые глаза и золотистые волосы, точно как у мамы, только глаза покрупнее, а волосы погуще, а он кивал, но на самом деле почти ничего не понимал из того, о чем говорилось, он обалдело любовался ею, любовался ее страстью, с которой она рассказывала о дорогом, ее длинными прядями, которые пушил ветер, бивший в окно, и был до бесстыдства, болезненно счастлив, и не верил этому вдруг подвалившему счастью, и еле удерживался, чтобы не щипнуть себя, не хотелось длить сладкий этот обман, надо было просыпаться, ибо по опыту знал, сколь горьким потом бывает пробуждение. А она разошлась и уже не держала себя, откровенничала, говорила, что с мужем рассталась, так же как и со спортом, вполне безболезненно, тренирует сейчас городскую команду биатлонистов, но, похоже, скоро уйдет, платят унизительно мало; держаться нет смысла, не из-за чего и не из-за кого, все ребята в команде почти без данных, и что сейчас в отпуску и едет с подругой (которая, кстати, совсем ему не обрадовалась, хотя и встречались пару раз на соревнованиях, надменно ходила мимо, прямая и сухая как палка, с волосами, похожими на мочало), едет на Кавказ, подзаработать через одну контору, и тут же, сказав, заговорщицки прикладывает палец к губам: "Но только - тсс!" - и он в тон ей, поспешно: "Ну что ты - могила!" Она густо краснеет и начинает почти бессвязно болтать, стараясь, видно, отвлечь, отвести, совсем как раненая куропатка от гнезда, и эта жертвенность делает ее еще загадочнее и желаннее. Ах, судьба-злодейка...

"А ты все там же, в своей Костомыкше?" - "Да", - отзывается он, почему-то смутившись. - "Бегаешь? Стреляешь?" - "Да, промышляю охотой." - "Про тебя ходили легенды, как ты за двадцать километров - на лыжах в школу..." - "Я и сейчас еще километров за шестьдесят... на соседнее зимовье, за учебниками. Простые книжки надоедают быстро, а учебника хватает иногда на полгода. Особенно, если предмет трудный. Например, латынь". - "Латынь?" - "Мне нравится римская точность и краткость... А потом приходит лето, и я еду в Абхазию, к куму: вино, море, скалы - Аршак заразил их покорять. Помнишь Аршака?" - "Такой маленький, кривоногий, шутник и балагур и совершенно бесперспективный?" - "Да, выше четвертьфинала никогда не поднимался, но его начальство и этим бывало довольно: единственный биатлонист на всю Грузию... и тот из Абхазии". - "А стрелял он, помнится, совсем даже недурно... Слушай, но ведь в Абхазии - война". За окном южный воздух быстро заполнялся лиловыми чернилами, и оттого глаза ее сделались почти черными, и в них горела тревога. "Да ну, какая война, - отмахнулся он. - Небось журналисты треплются". - "Но по телевизору..." - "У меня нет телевизора. Аршак пишет, отдохнешь, мол, как всегда". Она смотрит на него, не мигая, и вдруг с чисто женской непредсказуемостью говорит: "Хорошо зарабатываешь, если в такое время"... - "Работа - грех завидовать. На зимовье иногда с волками и воешь. Правда, с позапрошлого года нашел себе еще одно занятие, кроме учебников... Постой, я сейчас". Через минуту вернулся с гребнем из коричневатой кости. "Вот! Режу вечерами". Она взяла в руки и не удержалась: "Ка-акая красота!" Заломив рога, бежали олени; на нартах восседал веселый каюр в кухлянке. "И это ты все - сам?" - "Сам. Нашел бивень мамонта, и теперь вот... В общем, дарю". - "Но это, наверное, стоит бешеных..." - "Перестань!" Она смутилась и долго рассматривала, прицокивая языком, оленя, каюра, откуда-то взявшуюся лайку с закрученным хвостом, вертела, поворачивала, ковыряла ногтем... "А у вас в самом деле - белку в глаз?.." - "Нет. У мелкашки пуля тупая, сильно рвет шкурку на выходе - брак. Из ружья, дробью номер девять, - аккуратнее". - "А правда, чтобы спугнуть затаившегося соболя, на пуле делают надпилы - звук получается..." - "Нужна самозарядная винтовка - одной пулей спугнул, другой - срезал..."

Так они и ехали. Стояли в тамбуре, смотрели в черную южную ночь и говорили, говорили в общем-то о совершенных пустяках, а со стороны могло показаться, что шепчутся, посмеиваясь, о чем-то важном и очень интимном.

Ах, как давно это было! Словно и не месяц назад, словно и не со мной, а с кем-то другим, чужим человеком...

Проходивший мимо проводник тронул за локоть и вывел меня из того влюбленно-сомнамбулического состояния, где нет ни времени, ни реальности.

- Купе не нужно? - и не дав ответить, сунул в руку ключ. - На нижних полках телевизоры, зато верхние свободны.

- Сколько... сколько надо? - не верилось, что такое бывает.

- Потом, парень, потом...

О, fоrtunas! ..

- Может, вместе к Аршаку? - говорил утром.- Он будет очень рад.

- Нет, нет. Нас ждут, каждый день расписан, и даже билеты на обратную дорогу заказаны.

- Что же это за дело такое важное?

- Секрет. Но чтобы ты не сомневался - вот тебе залог. - Ветровка была яркая, оранжевая, и еще совсем новая. - В ней и встречай меня на перроне - чтоб издалека...

- Весь месяц мне будет тебя не хватать.

- Всего тридцать суток... А первого августа, в семь вечера, под часами, хорошо? - И, видно, желая отвлечь, сказала вдруг, заглядывая в маленькое зеркальце: - Что за чудо - этот твой гребень. Прямо хоть волосы под него перекрашивай...

- Еще чего? Такие красивые, золотистые...

- Надоели, очень яркие. Впрочем, как скажешь. - И подмигнула. - Мне с тобой было хорошо. Такого у меня еще не бывало.

- Извини, что так получилось... Я не виноват.

- Перестань, наоборот, все было просто здорово. Потрясающе!

На этом и расстались. Женщин забрал автобус, ожидавший их специально. Я помог погрузить их увесистые полосатые капроновые мешки, распрощался и целый час ждал Аршака, а потом, когда он наконец-то прикатил на побитом своем "Москвиче", выслушивал его упреки: почему не уговорил девчат? - почему не задержал их хотя бы на часок?.. Но упреки его пролетали мимо ушей; в ушах же стояли последние слова Инги, ее неподдельный вроде бы восторг, но в то же время... Я крутил, поворачивал слова ее и так и этак, и чем больше крутил и поворачивал, тем все больше казалось, что в словах этих кроется какая-то уж очень тонкая или очень язвительная насмешка, и потому я испортил эквилибристикой этой настроение себе вконец и попробовал не вспоминать больше ни о разговоре, ни о прошедшей ночи. Я очень старательно, всю дорогу, стремился исполнять данное себе слово - не вспоминать ничего, ни ночь, ни фразу, не изводить себя попусту, а просто ехать, слушая Аршака, и поддакивать, - нет, не получалось, приходили, увы, по-прежнему лезли в голову всякие непрошеные мысли и сомнения, я злился на себя (вот еще неврастеник-то!), но ничего не мог поделать. И только когда приехали к Аршаку, и я обнял куму, подкинул к потолку маленького Ашотика (он сказал серьезно: "Крестный - это кто поможет крест нести, да?" - "Да, да, - засмеялся Аршак. - До прошлого года, помнишь, молчал, и вдруг заговорил - сразу афоризмами"), а потом сели за стол, выпили вина, посмотрели друг другу в глаза, улыбнулись, и я расслабился, - и лишь тогда стало легче. Аршак, глядя на меня, тоже посветлел, порывшись в сундуке, достал альбом со снимками, где мы все молоденькие, белозубые, и на одном из фото - Инга, в центре, среди прочих девушек, царственная, в лыжном костюме, с распущенными волосами, стянутыми на голове вязаной шапочкой - как короной. "Эта? Как же, помню... - со вздохом сказал Аршак. - Королева!" - я кивнул согласно, и мы выпили еще.

Надолго засиделись в ту ночь. Вино в этот раз не пьянило, но что-то бунтующее производило в мозгу, двоило не в глазах, а сознание, и я опять видел себя со стороны, вроде я и не я сижу за столом, напротив - друг, которого знаешь полжизни, на столе, среди бутылок, разделяя вас и соединяя одновременно, горит свеча, электричества тут давно уже нет, на окнах затемнение, и вы сидите как в склепе, вспоминаете юность, рассматриваете фотографии (ни на одной больше не было Инги, зато почти на каждой неизменно красовалась ее подруга, с волосами как мочало, имя которой вы так и не вспомнили, как ни пытались), перебираете сборы, соревнования, поминаете друзей и подруг, кое-кого уже и на свете нет, кого добрым словом, а кого еще как, а земля... а земля между тем вращается, вместе с домом, с садом, виноградником, с горами и морем, неумолимо поворачивается наша твердь, плывет вокруг свечи, и с каждым градусом ее поворота вы становитесь старше, и ближе к рубежу, одинаковому для всех, и нет и никогда не будет никому пощады, и все кончат одним и тем же, и этот великий закон бытия жесток до безумия и до гениальности прост и прекрасен, и в этом-то и есть, пожалуй, Промысел, ну так выпьем же за ушедшую молодость, за друзей, живых и мертвых, за любовь, за... аvе vita! - здравствуй, жизнь! - обреченные на смерть приветствуют тебя!.. Потом вы как-то резко, вдруг, останавливаетесь, словно бы наткнувшись на какую-то стену, и Аршак говорит обыденным, протрезвевшим голосом: "Спортивный опыт мне сильно пригодился. Я сейчас - охотник за снайперами." Как? У вас тут в самом деле, что ль, война? Но где же?.. За горой, как ни в чем не бывало отвечает Аршак. Ребята дежурят круглые сутки, в основном, конечно же, абхазы, но есть и русские, казаки, или называющие себя казаками, есть греки, армяне, адыги, черкесы, даже грузины, местные, причерноморские; военные действия, добавляет, зевнув, начинаются с десяти часов, к тому времени грузинские гвардейцы приезжают из города на своих грузовиках, он же, Аршак, ходит на позиции через двое суток на третьи или же когда случается в том нужда, ведь он не простой снайпер, он не заурядный убийца ничего не подозревающих людей, он - охотник за снайперами, высшая квалификация, элита...

- Если б не помощь горцев да если б не казаки... - сказал Аршак на прощанье. - Знаешь, какая у них дисциплина! Недавно одна грузинка указала на двух казаков - изнасиловали. Собрался круг. Постановили: по пятьсот плетей. Так и засекли.

Я долго не мог заснуть. Прислушивался - все было как всегда. Пели цикады, где-то кричал ишак, в горах выл шакал - и все это глохло, вязло в густоразведенной синьке ночи. Да, все было как всегда, и в то, что кругом идет война, трудно, невозможно было поверить...

Утро проявлялось как на фотобумаге: туманное, сырое, расплывчатое. Звуки глохли во влажном воздухе, контуры гор расплывались. Собрав скальную амуницию, отправился к любимой скале, похожей на клык, - Уч-аджи. Со мной увязался Ашотик - он, похоже, всю ночь не спал, - а с ним двое козлят с острыми рожками.

- Сейчас взойдет солнце, и нам станет жарко, - сказал мальчик, и мне ничего не оставалось, как согласно кивнуть.

Подошли к скале, я положил ладонь на потный, теплый бок: "Ну, здравствуй, старушка!" И она, кажется, отозвалась: "Привет, бродяга! Опять явился..." Стукнул молотком, и скала звонко откликнулась гулом до самой вершины - оттуда посыпались камешки, - старуха не терпела фамильярности.

- Сердится, - сказал Ашот.

- Пересердится. У нее каменное сердце.

Размявшись, надел оранжевую ветровку и не спеша пошел по знакомому маршруту. Лез по стене, а снизу за мной следили малыш и козы, которые даже пережевывать перестали. Был соблазн крепиться на прошлогоднюю страховку, но я, к счастью, переборол его и забивал свежие крючья. Поднимался медленно и осторожно - было почему-то очень страшно разбиться на глазах у мальчика и козлят, - я поднимался, а в голове перекатывались вопросы: что, так и будет тишина? - ни выстрела, ни взрыва. Тишина, идиллия, малыш с козлятами - даже и не верилось, что кругом - война... Что-то не ладилось у меня сегодня: то путался в страховочных концах, то ломал ногти, то молоток выскальзывал из рук, то ударялся пребольно о выступы, которых в прошлом году вроде как и не было, и вот, уже на середине скалы, сорвался вдруг и полетел, раскинув руки и цепляясь за кустики полыни и выступы, и этих спрессованных мгновений между жизнью и смертью хватило, чтобы как в свете неона увидеть недавнюю ночь в поезде, - все высветилось в мозгу фосфорно и помимо воли, как бы пунктирно:

- вот вы в свободном купе, где на нижних полках телевизоры, а на полу навалены какие-то узлы, и оба вы как пьяные;

- ты говоришь, несешь что-то невпопад, и не смешное вовсе, а она смеется, и вас влечет, вас тянет друг к другу;

- вот ты целуешь ее: "О, целуй меня до боли!.." - шепчет она со всхлипом и покусывает за ухо;

- вот вы на верхней полке, и ее висящая нога вздрагивает в такт движению, и шепот, пьянящий шепот: "Ты самый!.. Я столько... Я умру без тебя..." - и ты сам готов умереть за эти слова;

- а вот вы летите с полки (кто-то рванул, видно, стоп-кран), она падает на узлы, а ты успеваешь раскинуть руки и ухватиться за полки, и, вися так, в последних содроганиях, орошаешь ее лицо, ее волосы, ее грудь, и она, прогибаясь, только вздыхает: "О-о, милый!" - а тебе до рези, болезненно, стыдно;

- все это пронеслось в сознании в те несколько скрученных в клубок мгновений, помимо воли, помимо желания никогда не вспоминать, пока летел роковые метры вдоль стены до страховочного кулачка, летел, и было ужасно страшно разбиться на глазах у ребенка, - но хорошо, обвязка шведская, и не сильно потертая, выдержала, хоть и заскрипела, заскрежетала вся, и костыль попался новый, без дефекта и ржавчины, и забит был надежно, и сам за зиму не очень разъелся, - лишь скрипнуло, треснуло, да шлепнуло о гранит так, что сопли на стену, считай, легко, даром отделался, и после этого протрезвел словно, очнулся от дремы, вся сонная одурь слетела мигом: ну, здравствуй, жизнь!..

Снизу раздалось:

- Крестный, тебя сейчас Бог спас, да?

Вытирая кровь из носа, перебрался на карниз - не отпускало ощущение чуда, может, и спасся потому только, что внизу стоял мальчик, на чьих глазах нельзя, грех было разбиваться? - закрепился, сделал гамак, и решил перекусить: всегда после таких смертельных встрясок у меня сосет под ложечкой и появляется волчий прямо аппетит.

- Эй! На стене! Слезать надо.

- А что случилось?

- Пока ничего, но может... В два часа фугасы над скалой пойдут.

Внизу стоял человек в бараньей папахе; на штанах красные лампасы; за голенищем - плетка.

- И зачем только люди лазят по скалам?

- А зачем - воюют?

- Я - казак. - Когда сблизились, казак заправился, сдвинув набок папаху, щелкнул каблуками кирзовых сапог и представился: - Лавр. - Рука у него оказалась тонкая и белая.

- О-о, так это вы в честь генерала Корнилова имя сменили?

- Ну что это за имя было - Станислав?..

- А как же допустили, чтоб засекли товарищей? Неужто нельзя было как-то помочь?

- Секли по очереди, все, - как тут поможешь? По десять ударов. Филонишь - самому пять плетюганов. Ребята кончились на второй сотне.

- А когда тут замирится, что делать думаете?

- Хм, прямо интервью какое-то... В Приднестровье зовут, кордоны строить. Может, в Югославию подамся... впрочем, что раньше времени... Как говорится - mеmепtо mоri, - сказал он, немного красуясь и бравируя.

Но не легкой и далеко не безобидной показалась эта бравада.

- Раньше-то кем были?

- Учителем географии.

Орудия ударили ровно в два. Дымя и закручивая воздух в спирали, летели снаряды и мины над скалой. Слышно было, как рвались они на перевале, у грузинских гвардейцев. Один вдруг, задев за вершину сосны, росшей наверху скалы, лопнул с сухим рассыпчатым треском. Мы с Ашотом наблюдали за этим с моря, из лодки, с которой я пытался ловить ставриду. Мальчик поглаживал борт.

- А правда, что давным-давно в этой лодке, в бурю, папа родился?

Я не стал ему возражать, не хотелось рушить семейное предание.

...Часы пробили восемь. Хриплый, словно простуженный голос объявил, что "пассажирский поезд до Риги подается на второй путь". Я встал у начала платформы, чтобы не пропустить ни одного пассажира. Было жарко, а я стоял в оранжевой ветровке и, наверное, озадачивал своим видом людей, шедших мимо, я всматривался в них, а они шли мимо и шли, везли коляски с поклажей, несли мешки и сумки, шли, волоча ноги, грустные, и скакали, пританцовывая, веселые, шли молодые и старые, шли мимо и стороной, и не было, не было, не было, все еще не было среди них той, которую я искал, и никому не было дела до одинокого мужчины, странного, в оранжевой ветровке, который вдруг все острее и острее стал чувствовать себя сиротой в этой шумящей и кипящей толпе.

Да, теперь у тебя, похоже, нет в жизни ни-ко-го.

Аршак в засидку ходил через двое суток на третьи. По графику. Он контролировал линию фронта длиною в семь километров. Последнее время у него давно уже не прибавлялось зарубок на прикладе - стоило грузинским самодеятельным снайперам узнать, что против них стоит бывший биатлонист, как они спешно меняли позиции. Два дня Аршак работал в школе (был он физрук, и летом восстанавливал поломанные за сезон спортивные снаряды), а на третий день облекался в бронежилет, надевал каску, брал длинноствольную СВД калибра 7,62 и шел на позиции. С самого приезда не покидало ощущение, что война тут какая-то оперетточная. Казаки с плетьми, в бараньих папахах, горцы в черкесках, с кинжалами, кушающие вилками гуляш из свинины... маскарад, да и только. Чуть ли не каждый день появлялись какие-то добровольцы, получали оружие, палили в белый свет, фотографировались в свирепых позах; побыв недолго, бесследно исчезали, порой в самое горячее время. Так же, говорят, и у грузин; те и вовсе по восемь часов воюют, ни минутой больше. Такая вот война.

Однажды в "выходной" к Аршаку прибежал запыхавшийся казак. Тот, который Станислав-Лавр. Сбиваясь, стал рассказывать: на грузинской стороне появился неизвестный снайпер. Началось с того, что один из абхазцев пошел поутру за водой. По водоносам не стреляли - неписаный закон. Но в этот раз закон был нарушен. Парень упал с простреленной ногой. Место ровное, спрятаться некуда, лежит, бедняга, кровью истекает. Никто за ним не шел, ждали второго выстрела. Но снайпер молчал. Тогда кунаки того абхазца решили его вынести. Только они выбрались на открытое место, как один тут же и споткнулся; а за ним - другой. У обоих ноги перебиты. Лежат, уже втроем, на гальке, - жара, кровища так и хлещет. Один попытался ползти - тут же новая пуля в плечо. Тогда к ним четверо казаков пошли - ребята оторви да брось! По очереди все четверо и споткнулись. После этого никто уже не решался вылезать из окопов. Стали ждать темноты. И вот, когда солнце спряталось за гору и лишь алела узкая полоса, похожая на глубокий порез, раздалось семь выстрелов подряд, - хотя двое или трое раненых в этой милости уже и не нуждались. "Это не снайпер, - закончил свой рассказ Лавр. - Это какой-то людоед".

Собираться Аршак начал еще с вечера. Починил бронежилет, обтянул каску маскировочной сетью, смазал винтовку и отсортировал патроны: выбраковывал, если был тусклый капсюль или хотя бы маленькое ржавое пятнышко на гильзе - не дай Бог осечка. Поднялся чуть свет и стал облачаться в боевую амуницию. Перед уходом сказал: "Я убью его. Как бешеного шакала." Вернулся уже по темноте. Нервный, злой, голодный. "Ну?" - "В другом месте, гад, разбойничал. Пока себя обнаружил, да пока я туда перебрался, да пока обустроился, он, как и вчера, шестерых греков - там греческий легион стоит..."

Четыре дня Аршак гонялся за "людоедом" - тут уж не до "графика" стало. Без толку. О зверствах ужасного грузина ходили легенды. Бойцы боялись даже выглянуть из-за бруствера - реакция и кровожадность у "людоеда" были как у тигра. Он попросту терроризировал абхазскую сторону; никто не знал, откуда ждать его пуль. Он был, похоже, дьяволом во плоти: только Аршак опустился в окоп перекусить, - винтовку оставил на бруствере, - как над головой свистнула пуля, и на каску посыпалось стекло: прицел был разбит вдребезги. Вечером Аршак рвал и метал. "Он меня унизил! Как мальчишку!" Жена причитала, маленький Ашотик испуганно плакал, а ты сказал: "А может - пощадил?" - "Что? Он - меня?!" Аршак бесновался, и ты почувствовал: еще одно-два слова, и дружбе конец. И ты смолчал.

В течение следующих трех дней, пока Аршак искал новый прицел, "людоед" уничтожил восемнадцать человек. Народ повалил из окопов. Не до фотографий стало... На четвертый день Аршак вернулся. "Вот, нашел! Цейсовские стекла. Теперь уж он у меня..."

И началась охота. Аршаку отрыли четыре ячейки, рядом с ходами сообщения и противоминными укрытиями, и он постоянно менял места, чтоб сбить с толку соперника. Пять дней было затишье, снайперы присматривались друг к другу, а бойцы ждали, чем все это кончится. И вот на шестой день раздался роковой выстрел. Рассказывали, Аршак ни с того ни с сего вдруг выскочил из ячейки и кинулся в траншею, в укрытие. Кто-то из абхазцев утверждал, что слышал свист мины, которая не разорвалась - она-то, похоже, и напугала Аршака. Когда он выскочил из ячейки, тут свинец и куснул в плечо. Рана могла быть пустяковой, если бы пуля прошла навылет, но она, пробив плечо, срикошетила от внутренней стенки бронежилета и, пропоров мышцы вдоль ребер, вошла в пах. Аршак истекал кровью. Бинты сочились. "К морю! - хрипел он. - Везите к морю!" Его взгромоздили на грузовик и помчали. Скорее! Грузовик - летел... И вот показался голубой, искрящийся перламутром выпуклый диск моря. Аршак замахал рукой. Грузовик развернулся так, чтобы раненому было видно море, открыли борт, приподняли голову, и пред этой голубой стихией, пред этой разламывающей горизонт стеной аквамарина душа Аршака воспарила. Тело дернулось, вытянулось, и друга не стало.

А я в это время ловил с лодки жирную салаку и радовался, что полный штиль и что рыба хорошо берет на тесто. Прости меня...

Похоронили Аршака по абхазскому обычаю, хоть и был он армянин по крови, - прямо у него в палисаднике, под старой айвой. Когда опускали гроб в могилу и дали прощальный залп, маленький Ашотик крикнул вдруг в наступившей тишине, указывая на небо: "Вон! Вон мой папа полетел!" Все вздрогнули... На могиле я взял в руки винтовку друга. На ней еще не просохла кровь, деревянное ложе липло к пальцам...

Стал готовиться к охоте. Предстояла грандиозная работа, где выстрел - заключительная точка, подводящая итог. Сделал на пяти пулях различные надпилы - горизонтальные, вертикальные, кольцевые, - и попросил Лавра посидеть за валуном. Я над камнем буду пускать эти пули с километровой дистанции, а его задача - отметить ту пулю, чей свист будет наиболее похож на свист падающей мины. Лавр оказался не робкого десятка и выполнил все, как я просил. Сказал, что от звука четвертой пули душа прямо сворачивается, скукоживается, как листок, - кажется, прямо на голову падает что-то ужасное. Ага, заключил я, значит, спиральный надпил...

Наутро Лавр установил в соседнем окопе миномет. Я проинструктировал: по знаку надо очень громко (чтоб донеслось до грузинских позиций) скомандовать: "Батарея! Шесть снарядов, беглым, - огонь!" Но выпустить следует пять, пять - и ни одной миной больше.

Стрелок Лавр был отменный: однажды, рассказывали, заметил, как у грузинского блиндажа суетились гвардейцы. Он положил мину прямо перед входом - убило восьмерых да сгорел мешок денег. Оказывается, там зарплату выдавали. На такого спеца можно было положиться. Осталось обнаружить снайпера. Непросто это. Сколько ни выставляли на палках над бруствером папах, фуражек-"аэродромов", касок - ну, стрельни! - все без толку. Но мы с Лавром и тут приготовили сюрприз. На вершине небольшой скалы, у нас в тылу, спрятали манекен скалолаза в ярко-оранжевой ветровке, осталось только начать его спускать. И вот пока в окопах ругались, выставляя на палках головные уборы, нехорошо при этом поминая "людоеда" и его матушку, один из казаков стал потихоньку спускать со скалы манекен - даже с расстояния в двести метров его запросто можно было принять за живого человека, - отличная приманка для снайпера; в окопах бурчали, хлопец спускал вдоль стены "скалолаза", а я наблюдал в окуляр за противоположным склоном долины, следил внимательно, боясь пропустить вспышку выстрела, слушая вполуха ворчание бойцов, а перед глазами... перед глазами всплывали и выстраивались другие картины: вот подойдет первое августа - совсем уже чуть-чуть осталось! - и вот перронные часы показывают семь, и вы встречаетесь; ты берешь ее за руку, она вспыхивает и опускает взгляд; проводишь ладонью по золотистым прядям: какие они у тебя; это все благодаря твоему гребню, откликается... (В грузинских окопах между тем начался шум, поднялся гул, слышались крики: "Вон - на скале! Да стреляй же!") Говоришь, что очень скучал; она отзывается - тоже... Из-под валуна, на котором одиноко чах сутуловатый кипарис, вдруг резко блеснула кинжальная красноватая вспышка выстрела - нервы у "людоеда", видно, были не из веревок - такая яркая приманка на совершенно голой стене - где тут удержаться? Ан нет! Пуля не манекен продырявила, а, как ни странно, из казачьей папахи вылезла клокастая вата. Видимо, наживка на скале показалась уж очень яркой и явной, а снайпер, похоже, далеко не дурак. Но зачем тогда вообще стрелял? ..

Валун чернел выпукло и влажно, отливая металлом, как шлем с шишаком, на маковке - кипарис, словно перо; машинально отметив, что траншея, где можно укрыться в случае артналета, слева от снайпера, я разгреб локтем гальку справа от себя, расширяя сектор обстрела. Дал знак Лавру; тот, сложив ладони рупором, взревел: "Квадрат... беглым... шесть снарядов". Мины ложились строго вокруг валуна, как и было задумано, недаром про Лавра говорили, что он, при желании, и в карман мину забросит, надо только пошире его оттопырить, - одна справа, другая слева, третья с недолетом, четвертая, пятая... Я выстрелил прямо под комель кипариса, под перо - шесть! - в черный выпуклый валун, где затаился снайпер и, ожидая реакции, повел влево. Через секунду над черной галькой майским жуком мелькнула каска. Она находилась над поверхностью всего несколько мгновений, которых мне хватило, чтобы успеть влепить в этого глянцевого жука свою хлесткую, со стальным сердечником-жалом, пчелу: за Арш-шака!

Шлем слетел, словно лопнул орех, и по черной лоснящейся гальке разметались длинные волокна волос. Ч-черт возьми! Вот это людоед! Ба-аба! Что-то кольнуло меня, больно и резко. Еще раз посмотрел в окуляр, сказал про себя: грузинка, ишь грива какая!.. Да, волосы были длинные, пышные, - и как вороново крыло. В следующее мгновение голова снайперши исчезла в траншее, и лишь каска валялась на виду до самой темноты.

Наутро не было и каски.

...Часы пробили девять. Через семь минут поезд отойдет. Перрон опустел. Инга не шла. Ну что ж, видно, опять - nоn fatum... И я уже повернулся было уходить, и уже с тоской представил безрадостный путь домой, в Костомыкшу, с болезненным содроганием осознал надвигающуюся осень, старость, одиночество... и вдруг увидел прямо перед собой женщину с двумя капроновыми, ярко-полосатыми мешками. Она показалась знакомой. И эти мешки... Только вот волосы у женщины... иссиня-черные, явно крашеные. Да это же - подруга Инги!

- Привет! А где же?! ..

- Ее не будет.

- Почему?

- Ну, так...

- Это же ее мешок.

- Да, ее. Но самой не будет.

- Тогда передай ей, пожалуйста, вот эту ветровку...

- Хорошо, передам.

И, уже войдя в вагон и забросив в тамбур полосатые мешки, женщина лезет в один карман, в другой, наконец находит и протягивает гребень из кости мамонта.

- Вот. Возьми. И не ищи ее. Не надо...

Поезд трогается и проходит, проплывает мимо, мимо... А я стою, смотрю перед собой потерянно и жду зачем-то, пока проедет последний вагон и скроется за поворотом, и сжимаю в руках гребень. И боюсь на него взглянуть. Там, среди бегущих оленей, рваная дыра. Будто тупым сверлом продавленное отверстие - этот диаметр, братцы, мне знаком до боли...

И вот поезд прошел, пропал, растворился в голубизне сумерек, и вы движетесь по перрону, рывками, выписывая замысловатые кривые, ты и зажатый в руках гребень, и тебе страшно разжать кулак и взглянуть еще раз, прижал руки к груди, зажал колючий гребень, как ежа, и что-то бормочешь, согнувшись, сжавшись, словно получив рваную рану в живот, - что-то о калибре, о миллиметрах... А сквозь тучи кроваво взирает на вас, движущихся по узкому перрону, узкоглазый южный закат - тонкий и ровный, как алый бритвенный порез.

О-о-о, как есть хочется!


 

Блокнот Снайпера” ©2000,2001 HPBT Inc.

Редакция 30 сентября 2000г.

This site is non-commercial.
All information published on this site is for educational purposes only.
При перепечатке ссылка на “Блокнот снайпера“ обязательна